• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Люди (список заголовков)
14:09 

sugar and spice and everything nice
В сорок четвертом году, едва только освободили Ленинград, стали создавать музей памяти блокады. Это был, конечно, прежде всего военный музей, туда отдавали военную технику, сражавшуюся с фронта - но были там и документы, дневники...

В сорок девятом музей уничтожили. Слишком громко прозвучала слава города, слишком трагична была история его жертв, слишком большой авторитет получили руководители города - начиналось "ленинградское дело", и музей стал его жертвой. "Откуда вы набрали такие ужасы? Были, конечно, подобные единичные случаи, но они не типичны. Были временные трудности. Их переживал весь советский народ. Изоляции Ленинграда не было. Страна была с вами. Товарищ Сталин был с вами," - сказали работникам музея.

Мы вчера ходили на лекцию об этом, и лекция была не то чтобы очень неожиданная для любого, кто хоть как-то интересовался историей блокады - много общих материалов - но из-за лекции я нашла интервью с Ниной Нониной, экскурсоводом того музея.

newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=6797

Интервью 2014 года - о семье, о блокаде, о музее. Она написала книгу "Реквием музею", но книга вышла в Израиле маленьким тиражом - не представляю, как ее найти.

... и еще в интервью - об Ольге Берггольц. Я вспомнила - я уже слышала про Нину Нонину. Брат Нины погиб во время операций по окончательному снятию блокады, и она, потрясенная, пришла к Берггольц и попросила написать о нем стихи.

Берггольц написала. Вот эта поэма: blokada.otrok.ru/po/poetry42.htm

... Не все имена поколенье запомнит.
Но в тот исступленный, клокочущий полдень
безусый мальчишка, гвардеец и школьник,
поднялся - и цепи штурмующих поднял.

Он знал, что такое Воронья гора.
Он встал и шепнул, а не крикнул: - Пора!

Он полз и бежал, распрямлялся и гнулся,
он звал, и хрипел, и карабкался в гору,
он первым взлетел на нее, обернулся
и ахнул, увидев открывшийся город!

И, может быть, самый счастливый на свете,
всей жизнью в тот миг торжествуя победу,-
он смерти мгновенной своей не заметил,
ни страха, ни боли ее не изведав.

Он падал лицом к Ленинграду. Он падал,
а город стремительно мчался навстречу...
...Впервые за долгие годы снаряды
на улицы к нам не ложились в тот вечер.

И звезды мерцали, как в детстве, отрадно
над городом темным, уставшим от бедствий...
- Как тихо сегодня у нас в Ленинграде,-
сказала сестра и уснула, как в детстве.

...

...Девочка, в январские морозы
прибегавшая ко мне домой,-
вот - прими печаль мою и слезы,
реквием несовершенный мой.

@темы: город, история, люди, ссылки

20:06 

Тролли былых времен

sugar and spice and everything nice
Из воспоминаний В. А. Гиляровского об А. П. Чехове:

"Как-то в часу седьмом вечера, великим постом, мы ехали с Антоном Павловичем с Миусской площади из городского училища, где брат его Иван был учителем, ко мне чай пить. Извозчик попался отчаянный: кто казался старше, он ли, или его кляча, - определить было трудно, но обоим вместе сто лет насчитывалось наверное; сани убогие, без полости. На Тверской снег наполовину стаял, и полозья саней то и дело скрежетали по камням мостовой, а иногда, если каменный оазис оказывался довольно большим, кляча останавливалась и долго собиралась с силами, потом опять тащила еле-еле, до новой передышки. Наших убеждений извозчик, по-видимому, не слышал и в ответ только улыбался беззубым ртом и шамкал что-то невнятное. На углу Тверской и Страстной площади каменный оазис оказался очень длинным, и мы остановились как раз против освещенной овощной лавки Авдеева, славившейся на всю Москву огурцами в тыквах и солеными арбузами. Пока лошадь отдыхала, мы купили арбуз, завязанный в толстую серую бумагу, которая сейчас же стала промокать, как только Чехов взял арбуз в руки. Мы поползли по Страстной площади, визжа полозьями по рельсам конки и скрежеща по камням. Чехов ругался - мокрые руки замерзли. Я взял у него арбуз.

Действительно, держать его в руках было невозможно, а положить некуда. Наконец я не выдержал и сказал, что брошу арбуз.

- Зачем бросать? Вот городовой стоит, отдай ему, он съест. - Пусть ест. Городовой! - поманил я его к себе.

Он, увидав мою форменную фуражку, вытянулся во фронт. - На, держи, только остор...

Я не успел договорить: "осторожнее, он течет", как Чехов перебил меня на полуслове и трагически зашептал городовому, продолжая мою речь:

- Осторожнее, это бомба... неси ее в участок...

Я сообразил и приказываю:

- Мы там тебя подождем. Да не урони, гляди.

- Понимаю, вашевскродие.

А у самого зубы стучат.

Оставив на углу Тверской и площади городового с "бомбой", мы поехали ко мне в Столешников чай пить.

На другой день я узнал подробности всего вслед за тем происшедшего. Городовой с "бомбой" в руках боязливо добрался до ближайшего дома, вызвал дворника и, рассказав о случае, оставил его вместо себя на посту, а сам осторожно, чуть ступая, двинулся по Тверской к участку, сопровождаемый кучкой любопытных, узнавших от дворника о "бомбе".

Вскоре около участка стояла на почтительном расстоянии толпа, боясь подходить близко и создавая целые легенды на тему о бомбах, весьма животрепещущую в то время благодаря частым покушениям и арестам. Городовой вошел в дежурку, доложил околодочному, что два агента охранного отделения, из которых один был в форме, приказали ему отнести "бомбу" и положить ее на стол. Околодочный притворил дверь и бросился в канцелярию, где так перепугал чиновников, что они разбежались, а пристав сообщил о случае в охранное отделение. Явились агенты, но в дежурку не вошли, ждали офицера, заведовавшего взрывчатыми снарядами, без него в дежурку войти не осмеливались.

В это время во двор въехали пожарные, возвращавшиеся с пожара, увидали толпу, узнали, в чем дело, и старик-брандмейстер, донской казак Беспалов, соскочив с линейки, прямо как был, весь мокрый, в медной каске, бросился в участок и, несмотря на предупреждения об опасности, направился в дежурку. Через минуту он обрывал остатки мокрой бумаги с соленого арбуза, а затем, не обращая внимания на протесты пристава и заявления его о неприкосновенности вещественных доказательств, понес арбуз к себе на квартиру.

- Наш, донской, полосатый. Давно такого не едал."

@темы: люди, чужими словами

16:56 

sugar and spice and everything nice
Посмотрела на повторе открытие Олимпиады - ну то есть как открытие, я не с начала включила, но видела большую часть прохода команд. А это, по-моему, самое шикарное и есть: такие все красивые, просто удивительно. Напоминает, что мир все-таки удивительная сокровищница - красок, узоров, людей.

Команда беженцев - это очень круто. Как им аплодировали! Жалко, не рассказали ведущие поподробнее (они вообще изначально старались какую-то информацию давать о странах и командах, но не очень последовательно, и к концу совсем на эмоции сбивались). Я потом посмотрела: там пять человек из Южного Судана, двое из Конго, двое из Сирии и один человек из Эфиопии. Поразила история одной из сирийских участников, восемнадцатилетней пловчихи Юсры Мардини, которая сейчас тренируется в Германии. Они с сестрой переплывали Средиземное море на лодке, рассчитанной на шесть человек - а плыло в итоге восемнадцать. И у лодки заглох мотор, и она стала набирать воду. Так она, ее сестра и еще два человека, умевшие плавать, три часа толкали лодку и так добрались до Лесбоса.

И еще необычная история у спортсмена, который в итоге зажигал олимпийский огонь, марафонца Вандерлей Кордейро де Лима - в 2004 году на олимпийском марафоне после тридцати пяти километров он лидировал, и тут на него набросился один из зрителей... Другой зритель помог ему вырваться, но время он потерял и в итоге был только третьим. Бразилия, конечно, подала апелляцию, но ее отклонили - а де Лима вручили медаль де Кубертена за спортивный дух. Интересный мужик, на Луи де Фюнеса чем-то похож.

В общем, не знаю, много ли я в итоге посмотрю (мама сейчас смотрит женскую стрельбу, суровые там девицы), но Олимпиада это круто - и для меня круто прежде всего человеческими историями. И мотивацией повышивать у телевизора.

@темы: люди

22:14 

sugar and spice and everything nice
Польский пианист Ян Экер вспоминал о Варшавском восстании:

"... во время восстания я с женой и годовалым ребенком жил на углу ул. Вильчей и Познанской, у моих друзей. У них был прекрасный рояль, но в какой-то момент все окна уже оказались выбитыми, и мы жили в подвале. Мне, однако, сильно повезло, я нашел там где-то в углу гладильную доску и, уложив ее на парочку кирпичей, сделал себе нечто вроде кровати. Возможность провести ночь в лежачем положении, правда, слегка наискось, была своего рода роскошью.

Однако меня все время волновало, что ведь там, на втором этаже стоит тот хороший рояль. Я сориентировался, что во время обстрела, который немцы вели тогда со стороны бывшего главного вокзала, находившегося напротив улицы Эмилии Платер, они делали перерыв на обед для немецких солдат, продолжающийся целый час или, может, три четверти часа. Проверив несколько раз подряд, что это была закономерность, я подумал: «Вот и ладно, пойду поиграю». И действительно, отправился на второй этаж…

Должен сказать, чтобы дойти до второго этажа мне пришлось останавливаться и отдыхать, хотя раньше я и на пятый входил через две ступеньки. Просто от голода, истощения у меня не было сил, но я все-таки дошел, смотрю — рояль есть, хотя ни одного стекла в окнах нет; потом взглянул на какие-то симпатичные пейзажи и акварели на стенах, а тут кругом дым, гарь, руины, огонь, смерть… и начал играть — помнится, парочку произведений Баха, разумеется, несколько вещей Шопена, ну, и где-то минут через сорок подумал, что пора уже заканчивать. Подхожу к окну, смотрю, а прямо под ним стоит целая группа людей, там было около сорока или пятидесяти человек. Мне достаются щедрые аплодисменты, выкрики «браво». Я смущенно поклонился, приветственно помахал им рукой и говорю: «Расходитесь, потому что через минуту-другую — обстрел». Все они были жителями окрестных домов, так что хорошо знали тогдашние обычаи, и потому разбрелись — с какой-то словно бы неохотой и медлительностью."
запись создана: 14.06.2015 в 01:51

@темы: Польша, люди, чужими словами

13:04 

sugar and spice and everything nice
Я не знала, что до войны в Днепропетровской области Украины был еврейский национальный район.

Сталиндорфский район! Вдумайтесь, как звучит. В Википедии длинный список еврейских поселений:
...
Лекерт — ныне село Трудолюбовка Розылюксембургского сельсовета Широковского района;
Лениндорф — включено в село Таврическое Кировского сельсовета Никопольского района;
Ленинский — ныне село Ленина Жовтневого сельсовета Софиевского района;
Люксембург — исключено из учётных данных;
Мендельдорф — исключено из учётных данных.
...

Исключено из учетных данных - потому, что там никто не живет?

"Одним из самых успешных сел Сталиндорфского района было село Калиновка.
- В селе около 90% населения было еврейским, рассказывает Дора Абрамовна [Теплицкая, жила в Калиновке до войны - подробнее здесь: il4u.org.il/dnepro/news/proekt-korni-istoriya-s...]. Преподование в школе до 1938 года велось на идиш. В школу ходили также и дети-украинцы, все они свободно говорили на идиш. Отношения между еврейским и украинским населением были прекрасными, конфликты на национальной почве никогда не возникали.
Несмотря на неодобрение и преследование советским правительством любой религии, в Калиновке был хедер для мальчиков, который находился в доме одного из жителей села. Синагоги в селе не было, два большие синагоги находились только в центре района – Сталиндорфе.
В Калиновке был один из лучших колхозов района, благодаря этому во время голодомора 1933 года в селе ни один человек не умер от голода. Несмотря на то, что всю пшеницу конфисковали, удалось спрятать в скирдах соломы часть овощей.
Во время голодомора в Калиновку приполз опухший от голода 14-летний мальчик из украинского села, – вспоминает Дора Абрамовна. Евреи его подобрали, накормили и выходили, и он остался жить в Калиновке. Когда во время войны фашисты расстреливали евреев, он записал 128 фамилий погибших односельчан. Благодаря ему эти фамилии известны сейчас, они выбиты на памятнике погибшим, установленном на месте расстрела."

Сейчас, если верить википедии, это село называется Малая Калиновка, там живет 365 человек. Статья в википедии очень коротенькая, про евреев нет ни слова.

А вообще это я в который раз пытаюсь разобраться в семейных архивах, и меня уводит в сторону - в попытках найти в интернете какие-то дополнительные данные. Интересно, что стало с Киевским педагогическим техникумом, в котором учились бабушка и дед? Наверняка объединили потом с чем-нибудь. Попыталась найти харьковскую школу, где до войны работала бабушка, но уже и улицу ту переименовали, и неполные средние школы вряд ли остались.

@темы: семейство, люди, история евреев

12:12 

sugar and spice and everything nice
Поразившая меня история из мемуаров С. В. Житомирской - я слышала, что агитаторам многие в коммуналках высказывали возмущение, но чтоб настолько...

"Одним из сильных впечатлений тех лет были и выборы в Верховный Совет СССР в 1950 году. Во время этой кампании я заведовала агитпунктом в нашем микрорайоне (улица Фрунзе, то есть Знаменка, все выходящие на нее переулки — если идти по ней к Арбатской площади, то направо до Воздвиженки, тогда улицы Коминтерна, и налево до Музея изобразительных искусств, и все дома, шедшие вдоль Александровского сада по Манежной). Незавидное это было амплуа: читать дальше

@темы: чужими словами, люди, история

17:37 

sugar and spice and everything nice
Марек Эдельман, один из руководителей восстания в Варшавском гетто, в семидесятых годах дал интервью журналистке Ханне Кралль о том, как все было в гетто, и она издала книгу об этом. А потом, Эдельман рассказывал, когда книга вышла на немецком, "первое письмо, которое он получил, было от... солдата Вермахта. Солдат написал, что так же, как Марек, он помнит залитые кровью улочки Варшавского гетто.
«Мы с тобой жертвы одной войны. Если сможешь, ответь мне», — попросил враг.
— Ты ответил?!
— Конечно, — спокойно отвечает Марек."

discours.io/articles/kultura/ya-staryy-zhid-mar... - большая статья о нем. Потрясающий человек.

@темы: ссылки, люди, история евреев, Польша

21:46 

sugar and spice and everything nice
Одна из историй, "зацепивших" меня из писем Чехова - я часто, когда читаю такие вещи, иду искать информацию по адресатам, благо теперь многое доступно на расстоянии гуглопоиска: пишет он некоему Белоусову по поводу опубликованных тем переводов из "Кобзаря", очень тепло пишет.

... Иван Алексеевич Белоусов родился в Москве, в 1863 году - на три года младше Чехова. Его отец был портным и шил в том числе и на семью Чехова. Антон Павлович вообще любил прифрантиться, тогда они и познакомились и стали общаться. А общения молодому Белоусову наверняка не хватало: он рос в семье, где не просто не любили читать - иметь книги иметь считалось ненужным, а быть связанным с их написанием так и вовсе неприличным. А он - читал, а потом и писал стихи, по ночам, тайком. Вскоре начал и публиковать их в мелких газетах под псевдонимами (вторая половина девятнадцатого века вообще занимательное время, когда литература стала источником заработка, когда необыкновенно много всего писалось и издавалось).

И вот тогда, в это время тайного чтения, он полюбил творчество Шевченко - выучил украинский, стал переводить Шевченко, собирать переводы его другими писателями, мечтал об издании полного собрания сочинений. И сам писал стихи на украинские темы. А тем временем, нося на примерку пиджаки молодому Антоше Чехонте и разговаривая с ним о литературе, осмелился признаться ему, что пишет стихи, и дал почитать. Чехов похвалил.

Белоусов женился (Чехов гулял у него на свадьбе) и завел отдельную от отца портновскую мастерскую - а у него уже было опубликовано несколько сборников стихов, переводы (он уже переводил не только Шевченко, но и, скажем, Бернса - биографию которого он потом написал, а Чехов помог ему опубликовать). Потом он очень сильно заболел ревматизмом, и его увезли в Украину лечиться - а когда он вернулся в Москву, то шить уже больше не шил. Писал, переводил, занимался организаторской работой, помощью литераторам. Его друг Телешов писал: " Из опыта за полвека я вынес такое впечатление: кто с Белоусовым близок, от тех дурного не жди."

1902 год, двадцатилетие творческой деятельности Белоусова:

"Дорогой Иван Алексеевич, позвольте и мне поздравить Вас, крепко-крепко пожать руку и от всей души пожалеть, что меня нет с Вами.
Примите мое сердечное пожелание счастья, успехов, и дай бог Вам дожить (и нам вместе с Вами) до того вечера, когда мы могли бы собраться и отпраздновать сорокалетие Вашей деятельности, тихой, скромной и прекрасной. Крепко жму руку еще раз и обнимаю милого юбиляра.
Ваш А. Чехов."

Белоусов отвечает: "«У меня не хватает слов выразить Вам, как я был обрадован Вашим теплым письмом, Вашими подарками! „Юбилей“ мне устроили неожиданно — мне думалось сначала, что это просто затея „кружка“, хорошая, милая затея; но когда мне прочитали Ваше письмо и дали Вашу книгу с надписью, я задумался, и на душе стало спокойно. Я теперь верю, что все пережитое, перевыстраданное с хорошими целями и не для себя не забывается и вознаграждается»."

... умер он в тридцатом году, так что до сорокалетия своей творческой деятельности дожил. Оставил воспоминания обо всех, кого знал - я не читала, очень хочу найти. Что-то есть очень обаятельное в таких вот людях, занимающихся "тихой, скромной и прекрасной" работой, и что-то много говорящее об их времени.

@темы: люди

00:54 

sugar and spice and everything nice
Так сложилось, что в мае я много читала про блокаду и про Ленинградский фронт - и по работе, и для себя (впрочем, почти любую информацию по работе я обычно "докапываю" для себя).

Пришла к выводу, что я ничего об этом не знаю. Ну как ничего? Примерно как питерцы в Эрмитаж не ходят. То есть набор ключевых знакомых с детства историй: Бадаевские склады-125 грамм-"осталась одна Таня" -трупы на саночках-Воронья гора-"при обстреле эта сторона наиболее опасна"-альпинисты на шпилях-Седьмая симфония-грузовики на Дороге Жизни, как-то так. Системы никакой не складывается.

В результате, например, сильно захотела почитать книгу по логистике блокады. Потому что какие-то вещи внезапные - вообще не секретные, упоминавшиеся в изданных в СССР книжках - сбивают картину. Вроде вагонов продуктовых подарков из Средней Азии. Или вот - в рамках логистики несущественно, но: работники ленинградского горфинотдела в декабре 1941 года летали в Москву. Через линию фронта, под охраной истребителей. Утверждать бюджет на 1942 год (привезли с собой несколько мешков продуктов - подарки от добрых людей из министерства). ... с другой стороны, я вот не знала, что в 1942 году, летом, через Ладогу протянули бензопровод, чтобы снабжать город горючим. Под носом у немцев, практически без подготовки! И он всю блокаду работал, а немцы не знали. Потрясающе, по-моему.

Вообще, читаешь - и смесь восхищения и ужаса. С одной стороны, героизм, находчивость и талант тех, кто воевал (теперь я знаю некоторое количество замечательно героических баек, особенно почему-то про танкистов). С другой... я помню, читала когда-то книжку о Японии во Второй мировой, думала - зачем они в это ввязались? Совершенно безнадежное дело, поддерживавшееся верой в то, что правильный японский дух (тм) компенсирует все нехватки ресурсов и т.п. Так вот, от наших командных решений иногда кажется, что как минимум Сталин тоже японец был. Потому что натуральная война камикадзе-стайл. Читаешь про Шлиссельбургский, Петергофский и Стрельнинский десанты, и волосы на голове шевелятся от ужаса. Или Любанская операция как минимум во второй половине своей протяженности (Невский пятачок почему-то не такое жуткое именно по бессмысленности впечатление производит).

... а потом, прочитавши про атаки без подготовки и матросиков в черных бушлатах, идущих в атаку в полный рост 500 метров по открытой местности, вдруг читаешь про операцию "Искра" (это январь сорок третьего и прорыв блокады) - "поскольку войска не имели опыта действий в лесисто-болотистой местности, их месяц тренировали на специальных полигонах"... и искренне ошарашиваешься. Неужто в четверг дождичек прошел?

На самом деле, прочитав про эти тренировки и поудивлявшись (какие тренировки? какой месяц? откуда на это время нашлось?), я вспомнила краткую характеристику маршала Говорова - "ругал подчиненных за слишком большие потери" и полезла уточнять - когда он получил командование Ленинградским фронтом? И да, все правильно, за полгода до "Искры", и это он придумал по очереди отводить части с линии фронта, заменяя их вторым эшелоном, и отправлять тренироваться. Очень маршал Говоров, похоже, вдумчивый был товарищ в таких вещах. Артиллерист, зануда и любитель тщательной подготовки. ... но кажется мне, он должен был Сталину еще и просто быть симпатичен, раз ему разрешали такие штуки, как переносить начало операции из-за оттепели. Наверное, он не был идеален, но пока что все, что я о нем прочитала, вызвало у меня только глубокое уважение.

... а на Лиговском, где сейчас метро "Лиговский проспект", в блокаду была булочная.

@темы: люди, история, город

00:16 

И еще одна история

sugar and spice and everything nice
... теперь уже чужая.

Моему семидесятисемилетнему папе в троллейбусе соседка, бодрая бабушка лет восьмидесяти с чем-то, сказала сегодня:
- Поздравляю!
- С чем? - спросил папа. - Я не воевал.
- Так я тоже не воевала! - жизнерадостно сказала бабушка. - Я в лагере сидела! Для семей изменников родины!

... ее отец спел частушку. Про Ленина и Сталина. Она помнит эту частушку и рассказала ее, но папа не запомнил. Говорит, частушка была на украинском - что-то про то, что "Ленин к Сталину прийшов". "Вы понимаете мой язык?" - поинтересовалась она у соседки по сиденью. Та отвернулась.

Отцу дали восемь лет, матери - пять за то, что не донесла. Отца взяли на работе, пришли домой с обыском и там же взяли мать. Ну и детей тоже - в лагерь.

- Поэтому, - закончила бабушка, - я Жукова очень уважаю. (из-за Берии, наверное)

@темы: люди, история

12:25 

sugar and spice and everything nice
В самом центре Вильнюса, недалеко от Старого города стоит бронзовый памятник: мужчина в пальто и шляпе, а рядом девочка с кошкой в руках. Надпись на памятнике гласит: "Гражданину города Вильнюса, доктору Цемаху Шабаду, прототипу доброго доктора Айболита".

Именно здесь, в еврейском квартале Вильно, жил прототип доктора Айболита, созданного Корнеем Чуковским. Раньше считалось, что идея сказки возникла у писателя после прочтения книги Хью Лофтинга "Доктор Дулитл и его звери". Но в переписке Чуковского исследователи нашли подтверждение тому, что именно еврейский доктор Шабад, которого Чуковский называл Тимофеем Осиповичем, стал реальным прообразом литературного героя. Чуковский познакомился с доктором Шабадом в 1912 году и дважды останавливался в его вильнюсской квартире.

В своих воспоминаниях писатель оставил такие строки: "Был это самый добрый человек, которого я знал в жизни. Придет, бывало, к нему худенькая девочка, он говорит ей: "Ты хочешь, чтобы я выписал тебе рецепт? Нет, тебе поможет молоко. Приходи ко мне каждое утро и получишь два стакана молока". И по утрам, я замечал, выстраивалась к нему целая очередь. Дети не только сами приходили к нему, но и приносили больных животных… Как–то утром пришли к доктору трое плачущих детей. Они принесли ему кошку, у которой язык был проткнут рыболовным крючком. Кошка ревела. Ее язык был весь в крови. Тимофей Осипович вооружился щипцами, вставил кошке в рот какую–то распорку и очень ловким движением вытащил крючок. Вот я и подумал, как было бы чудно написать сказку про такого доброго доктора. После этого у меня и написалось: "Приходи к нему лечиться и корова, и волчица…"

До недавнего времени этот факт знали только литературоведы, изучавшие творчество Чуковского. Установка памятника ситуацию изменила. Родился доктор в Вильнюсе, окончил Московский университет и по его окончании был тут же отправлен бороться с эпидемией холеры в Астрахань. В 1905 году за участие в антиправительственных выступлениях Шабад был арестован, а затем выслан из страны и продолжил медицинскую карьеру в Германии.

Во время Первой мировой войны доктор служил офицером-медиком в российской армии, а после революции обосновался в Вильнюсе. У него была своя частная практика, он возглавлял местную еврейскую общину, редактировал медицинский журнал, представлял город Вильно в сейме Польши, в состав которой этот город входил до 1939 года. Вильнюсский Айболит основал оздоровительные лагеря для детей и приюты для сирот. Он никогда не отказывал людям в помощи. С бедных денег не брал.

Считается, что именно благодаря доктору Шабаду в Вильнюсском еврейском гетто во время войны не было вспышек инфекций. Он успел проделать огромную работу по медицинскому и гигиеническому образованию населения, написал много публицистических статей о гигиене. Его заповедь "Опрятность - условие выживания" была хорошо известна людям. Шабад не видел ужасов Второй мировой войны, так как умер в 1935 году от заражения крови. За его гробом шли 30 тыс. человек. Магазины и государственные учреждения в тот день не работали.

Среди потомков и дальних родственников доктора Шабада числится не только его внук Цемах Уриэль Вайнрайх, ставший знаменитым американским филологом, но две великие балерины - Майя Плисецкая и Анна Павлова, а также чемпион мира по шахматам Михаил Ботвинник. Именно родственники стали инициаторами установки памятника в Вильнюсе. Воплотил эту идею известный литовский скульптор Ромас Квинтас. А сюжет почерпнули из той самой истории с кошкой, которую описал Чуковский.

(отсюда)


@темы: люди, история евреев

10:37 

Кажется, у меня год чтения воспоминаний

sugar and spice and everything nice
Крестьянка 1924 года рождения откуда-то из подмосковного Фрязино рассказывает о своей семье:


"Вторая дочь, Евдокия Романовна (1878 г.р.), с детства была очень верующая, несмотря на запреты родителей, в 17 лет ушла в монастырь. Пробыла там не долго, лет 7. Молодые, красивые монашки, когда приезжали попечители, обязаны были им обслуживать их кельи, вот тут-то они и злоупотребляли. Короче, она забеременела от попечителя монастыря, владельца самоварного завода в Туле. Находиться там больше не могла, а вернуться домой тем более: это великий позор и грех не только ей, но и родителей.

Вот здесь бабушке и крепко доставалось от деда, который возвращаясь очередной раз из Москвы после продажи платков и узнав об очередных скитаниях своей дочери Дуняши давал волю своим эмоциям и позорил жену как мог.

После того как Евдокия Романовна сбежала из монастыря, она устроилась служанкой в богатый дом. Там родила дочку Марию и там же вышла замуж за дворника - вдовца Ражкова Петра Григорьевича на 4-х детей.

Только после всего этого еле-еле стали признавать и принимать дома родители.

Всю свою жизнь т.Дуня замаливала свои грехи. Судьба распорядилась так, что ее муж, дочь и неродные дети умерли, и свой век она доживала с неродными внучатами- родная дочь ее была бездетная, сердечница, умерла в 43-44 года и никакого потомства после себя не оставила. Умерла т.Дуня в возрасте 86 лет, как и ее мать."


(про квартирантов, снимавших у них жилье) "Надежда Михайловна Родионова из Сталинграда. Муж ее был главным инженером тракторного завода, работал на иностранную разведку, его сослали и расстреляли (как изменника родины).

Сталинград, как вы знаете, был разрушен во время ВОВ до основания. При поступлении на работу в институт Надежда Михайловна скрыла данные о своем муже, а работать она поступила в плановый отдел, т.е. связана с секретными документами. Проработав где-то года два, ее уволили в течении 24 часов- дела на изменников и т.п. находились в Иркутске,- и все выяснили, а затем ее сына Вадика уволили из ВМФ. Вот такие пироги."


... она это в начале девяностых рассказывает, никак не рефлексируя, похоже. Что замаливавшая грехи тетка Дуня, что работавший на разведку муж квартирантки - ну вот так, значит, так.

И зацепила вот эта история, особенно в конце про брата почему-то.


"Ирина Романовна... вышла замуж в деревню Фрязино (деревню потом перенесли и назвали в народе "Перетащиловка”, а на старой территории деревни и Капцовской фабрике выстроили прекрасный завод "Радиолампа”, ныне НПО "Исток").

В судьбе этой женщины, красивой, с карими глазами, правильными чертами лица, грациозной походкой, слились воедино трагичность жизни и судьбы. В юности она любила и была любима: жених Привезенцев Николай Павлович в чине подпоручика делал предложение. Родители ему жениться не разрешили - неровня. Вскоре родители умерли, он опять приехал к ней и очень просил выйти за него замуж. Видно не судьба была - она уже вышла замуж и у нее был ребенок. Привезенцев клялся в верности и любви, жить без нее не может, обещал усыновить ребенка, развестись со своей женой (он тоже был уже женат), намеревался отравить Аришиного мужа, ездил в Киев или в Воронеж к тому в госпиталь. Ирина Романовна гордо отвергла предложение и сказала: "Я была девушкой, ты не женился на мне, я дала клятву Богу и мужу и не изменю этому. Все кончено".

Про ее мужа и детей

Какой силой ума, энергии и воли надо было обладать чтобы пережить судьбы своих детей, а в конечном итоге свою. К этому надо прибавить: голодовка с 1918 по 1921 гг. и с 31 по 34, сдохла корова, в доме провалилась крыша, свекор несколько лет лежал парализованный, опорожнялся под себя, муж без ноги, дома - нищета, помощи ждать неоткуда и не от кого. Придет она бывало к нам, т.е. к своей матери, а та сама на шее у сына, а у сына десять человек - ничем не мог помочь. Пойдет брат Алексей ее провожать, положит молча руку ей на плечо, а она знай горючими слезами заливается, вот таким образом снимал с нее горечи и печали, а как она была ему благодарна, и лучше брата, и душевнее у нее никого не было. зато мать Пелагея Кондратьевна давала волю словам: "Твой воз - ты и вези!" Мужа тетя Ариша пережила, а сама умерла как то странно. Сшибли ее на кладбище велосипедом, сломали ключицу, дело шло на поправку, сходила на рентген, легла на кровать и сказала: "Я умираю - зовите сына Алексея", а через 3-4 часа она отдала Богу душу. В гробу она лежала гордая, властная, несломленная и красивая (странно, но факт).

Схоронили ее хорошо, хоть это она заслужила на этом свете. Царство ей небесное, пресветлый рай."

www.bogorodsk-noginsk.ru/vospominaniya/2_barbos...

@темы: ссылки, о прочитанном, люди, история, чужими словами

20:53 

sugar and spice and everything nice
Посмотрела "Ян Карский и властители человечества" (в нашем прокате "Ян Карский - праведник мира", но это, конечно, не то).

Потрясающий фильм. Нет, не так - потрясающий человек, и фильм, который смог это показать.

Я не знаю, на самом деле, как про это писать, поэтому моменты.

Карский, лет в восемьдесят: "У меня очень хорошая память, почти фотографическая... я до сих пор помню наизусть где-то треть "Пана Тадеуша".

Проводник, водивший его по гетто, чтобы он потом рассказал союзникам, что делают с евреями, твердил: "Смотрите! Запоминайте!". Карский умер в 2000 году, и видно, что помнил до последнего дня (удивительная осанка, манера держаться - и удивительная чуткость. В самом начале - кадры из съемок Клода Ланцманна для фильма "Шоа", где Карский у себя дома начинает рассказывать про Холокост - и не выдерживает, выходит из кадра. Он не говорил об этом много лет, Ланцманн его уговорил сняться, ссылаясь на его долг перед историей. Он преподавал в университете много лет, и его студенты не знали о его прошлом - но чувствовали, что особенный человек).

Тот его путь на Запад, с докладом о гибели евреев, был не первым, он и до того курьерские миссии выполнял. А тут его "сдали", и у границы его взяло гестапо. Он рассказывал: "Боялся, что не выдержу, а я же всех знал..." Могу себе представить: целое подпольное государство (книга, которую он написал в Америке еще во время войны, называется "История тайного государства") и курьеры, которые поддерживают его связь с правительством в изгнании - конечно, он всех знал. Он пытался покончить с собой, не вышло. Его освободили подпольщики, у которых был приказ - сделать все, чтобы организовать его побег, а не получится - убить. Не найдя организаторов побега, немцы расстреляли тридцать два человека заложников.

В Англии ему сказали - нет, ну это ужасно, но мы же не можем предпринимать особые меры для спасения евреев! Другие народы тоже страдают! Что скажут французы, голландцы? Не боитесь ли вы, что ваш народ вас не поймет? Что скажет Сталин - Россия так страдает, а мы будем предпринимать меры для спасения евреев! ... до сих пор, до сих пор почти любой разговор об убийстве евреев встречает это "но другие народы тоже страдают", но я не знала, что началось уже тогда.

По пути в Америку Карский рассказывает польскому консулу в Канаде Бжезинскому - и этот разговор слышит маленький сын консула Збигнев - "В городах восточной Польши не осталось евреев". "Как это - не осталось?" говорит консул. "Что вы имеете в виду?"

"Я вам не верю", говорит Карскому друг и советник Рузвельта, судья Франкфуртер. Польский посол, присутствующий на их встрече, вскидывается: "Как вы можете говорить, что он врет?" "Я не говорю, что он врет," отвечает Франкфуртер. "Я говорю, что я ему не верю".

О встрече с Рузвельтом Карский рассказывает так, что видно - она стоит у него перед глазами. "Настоящий властелин мира," говорит он. Повторяет жесты, наклон головы. "В Польше убивают евреев," сказал Карский Рузвельту. "Не беспокойтесь," ответил ему Рузвельт. "Дело свободы непременно победит. Когда мы победим, все виновные будут наказаны. Мы поддержим ваш народ, вы всегда можете рассчитывать на нашу поддержку. А вот кстати, Польша же сельскохозяйственная страна - это ваших лошадей немцы используют в России?"

... фильм совмещает анимацию и документальные съемки, и после того, как Карский пересказывает эти слова Рузвельта, на экране рисунок - лошади в упряжке, неподалеку колючая проволока.

Карский до конца жизни считал, что он потерпел поражение. Не справился с порученной ему миссией.

изображение

@темы: Польша, история, история евреев, кино-таки будет, люди, праведники мира

15:47 

sugar and spice and everything nice
Как россиянка влюбилась в украинский язык - очень любопытная статья. И про то, как вообще человек влюбляется в чужие языки и культуры, и про то, как у нас с изучением украинского.

"... мальчик, сейчас ему лет 15-16 ... сказал, что заинтересовался украинским языком с четырех лет. Он ездил в Украину и видел там упаковки, на которых написано "Пластівці" или "Сік", и ему нравилось, что это написано на другом языке, но похожем на его родной русский" - чем-то близкая мне мотивация. Похожий-но-другой - это завораживает.

@темы: люди, ссылки, языки

22:49 

sugar and spice and everything nice
А вот это еще из Фрумкиной - про то, как она тяжело заболела, и как именно ее лечили.

читать дальше

@темы: чужими словами, люди

21:14 

Фрумкина про "много работать"

sugar and spice and everything nice
"Я привыкла еще со школы, что много работать — это нормальное состояние. Однако как в школе, так и в университете объем работы был в основном задан извне. Вопрос о том, сколько же надо, сколько должно работать, возник, когда я стала сотрудником Института языкознания Академии наук. Наш шеф и учитель А. А. Реформатский предоставлял нам полную свободу. То, что своей работе можно было отдавать весь день, а не только вечер, как это приходилось делать многим в предшествующие годы, все мы воспринимали как подарок судьбы.
Бывали, однако, периоды, когда мне не очень ясно было, как двигаться дальше. Иногда просто хотелось взять с утра лыжи и закатиться куда-нибудь в лес. Да и вообще мне хотелось много разного: бродить по городу, когда цветут липы, праздновать масленицу, научиться печь пироги, читать романы по-английски и книги о постимпрессионизме по-французски. Всему этому я время от времени предавалась. Само собой, у меня была семья и соответствующие обязанности. Однако, если я по нескольку дней подряд не работала, то возникало какое-то странное ощущение провалов во времени и неясная досада.
Откуда-то явилось решение: садиться ежедневно за письменный стол в десять утра и сидеть до двух, вне зависимости от того, «получается» или нет. Если совершенно ничего не удавалось, я читала научную классику. В два часа я вставала из-за стола «с сознанием исполненного долга». Разумеется, я забывала о времени, если работа шла. К сожалению, хорошим здоровьем я не отличалась и если писала, то четыре машинописные страницы были пределом моих физических возможностей. Так прошло несколько лет, в течение которых я защитила кандидатскую диссертацию, написала книгу и несколько больших статей. Оказалось, что четыре-пять часов каждое утро без выходных — это не так уж и мало.
Весной 1964 года в Москву из Стокгольма приехал мой знакомый Ларс Эрнстер, биохимик с мировым именем. Ему тогда было сорок четыре года. В одну из наших встреч он поинтересовался моей зарплатой и был поражен ее мизерностью. Я же спросила его, что он любит читать, и, в свою очередь, была поражена ответом. «Знаете, — сказал он, — после четырнадцати часов за микроскопом…» Оказалось, что это его норма и что даже в воскресенье он часто заезжает в свою лабораторию. А сколько я работаю? Услышав, что часа четыре-пять, но тоже без выходных, он ответил мне репликой, которую я запомнила буквально: «Да вы даже своей грошовой зарплаты не заслуживаете!» Зарплата, конечно, была ни при чем. Просто моему собеседнику сама ситуация показалась абсурдной: если молодая женщина работает так мало, то ее место вовсе не в науке. В таком случае, зачем же себя мучить?
Но я отнюдь не мучила себя. Напротив того, я испытывала от своих занятий совершенно непосредственное удовольствие!
Следующая наша встреча произошла через 26 лет в его доме в Стокгольме. Я сказала: «Ну, теперь я тоже… правда, не четырнадцать, но иногда десять». А он ответил: «Ты извини, я должен после ужина хотя бы часов до трех (ночи — Р. Ф.) поработать». Мой друг был экспериментатором. Поэтому для него так же необходимо и естественно было работать 14 часов, как для меня в свое время — пять. Эксперимент не может идти быстрее, чем это позволяет природа вещей. Так что когда и я стала экспериментатором, то оказалось, что сколько ни работай — все мало. Те же, кто не связан с экспериментальными процедурами, обычно работают меньше — если, разумеется, учитывать лишь время, проведенное за письменным столом."

@темы: книги, люди, чужими словами

16:55 

Еще немного Фрумкиной

sugar and spice and everything nice
"Впервые почувствовать, что значит быть евреем, мне пришлось во дворе. Мой друг Данька (о нем я скажу ниже) носил литовскую фамилию. Но в глазах уральских мальчишек он обладал классической еврейской внешностью: очень смуглый, черноглазый, кудрявый. Может быть, еще важнее было то, что в 1942 году он еще донашивал свою «заграничную» курточку. Так или иначе, его не просто обозвали «жиденком», но всадили ему под лопатку финку. К счастью, он был в довольно толстом зимнем пальто, так что рана оказалась скорее порезом. Следующей известной мне жертвой был мой одноклассник Юзефович — тихий полноватый мальчик, который тоже «получил финку». Я рассказала маме, мама была в ужасе, но что она могла сделать? Ведь мы с ней почти не виделись."

(Москва, учеба в «привилегированной» 175 школе) “В том же зале произошло мое «открытие музыки». Случилось это благодаря моей подруге Нуннэ Хачатурян.
Начиная с восьмого класса, Нуннэ училась в одном классе со мной и одновременно — в Центральной музыкальной школе. Она часто бывала у нас дома и любила играть на нашем фортепиано. До какого-то момента для меня это были не самые важные моменты в нашем общении. Однажды, перед началом какого-то ответственного вечера, я была занята в зале не помню уж, чем именно, а Нуннэ сидела на сцене за роялем и «разыгрывалась». Вдруг раздались какие-то совершенно невероятные, божественные аккорды. У меня, что называется, отверзлись уши. Я бросилась на сцену с криком: «Что это? Что это такое?» Нуннэ безмятежно ответила, что это Первый концерт Чайковского.
Эта история доставила особую радость моему отцу. Он все ждал и верил, что серьезная музыка мне откроется когда-нибудь. С тех пор как меня впервые посадили за инструмент, прошло десять лет. Папа был терпеливым человеком.”

“Математика, точнее — геометрия, мне тоже давалась не очень легко. Как правило, однако, я сидела над задачей, пока задача не решалась. Это было вызвано не азартом, а чувством дискомфорта от непонимания. В нашем классе была принята одна любопытная процедура. Ни о чем подобном я не слышала от других школьников. До начала урока выяснялось, много ли народу не сумело справиться с заданием. Если не решили всего два-три человека, надо было попытаться успеть объяснить задачу у доски. Эта роль обычно доставалась мне — не потому, что я была сильна в математике и в физике, а потому, что если я решала задачу, то умела объяснить. Но когда с нерешенными задачами приходила большая часть класса, можно было встать и сказать: «Юлий Осипович, мы сегодня не решили». Это делала я, как сильная ученица, или Таня Э., как староста класса и безусловно «первая» ученица.
В этом случае опрос отменялся. Учителем математики был Юлий Осипович Гурвиц, многолетний декан физмата в одном из московских педвузов. Он вставал в проходе между рядами и, выпрастывая безупречные крахмальные манжеты из рукавов пиджака, начинал объяснять буквально «на пальцах».
Когда я уже в университете рассказывала, что в нашем классе было «не принято» списывать и подсказывать, не говоря уже о шпаргалках, мне, как правило, не верили. Это, однако, было именно так — просто ни в том, ни в другом не было резона.”

“Сегодняшний читатель едва ли может представить себе филологическую среду тех лет. Рядовой филолог — это преподаватель университета или педвуза. Вначале он пережил серию проработочных кампаний конца 40-х годов, требовавших признать Марра пророком и постоянно поливать грязью замечательных ученых, работы которых в действительности и составляли тогдашнюю — а во многом и сегодняшнюю — лингвистику и филологию.
Затем, после выхода в 1950 году работ Сталина по языкознанию, следовало публично отречься от одного кумира и с особым усердием начать поклоняться другому. Н.С. Поспелов, известный русист, к которому мы в июне 1950-го явились сдавать зачет, встретил нас с газетой «Правда» в руке и сказал, вздыхая: «Идите-ка вы все домой, голубушки. Я не знаю, о чем вас теперь спрашивать».”

“Своим открытием живописи я обязана Алику Д. Алик учился в университете и был курсом моложе. Жил он тоже на улице Горького, в доме напротив, поэтому мы часто виделись. Своей комнаты ни у кого из нас не было, и мы бродили по городу, чтобы поболтать. Алик собирал альбомы и репродукции, и у него уже тогда был развитой художественный вкус. Я же, будучи воспитана на «передвижниках», не умела смотреть. При этом я остро чувствовала, что ко всему этому зачарованному миру нужен какой-то ключик, которым я не обладаю. Алику я обязана открытием живописи и вообще пластических искусств как мира иноприродного и живущего по своим законам.
Произошло это, как и с моим открытием музыки, рывком, на юбилейной выставке Серова в Третьяковке. Мы стояли перед известным портретом балерины Тмара. Что мне говорил Алик — я не помню. Однако портрет как-то неожиданно задышал, зажил своей жизнью и стал смотреть на нас из рамы. Запомнился мне наш разговор у «Девочки с персиками». У меня тогда были весьма примитивные представления о женской красоте, в которые не укладывалась ни «Девушка, освещенная солнцем», ни растрепка и непоседа Вера Мамонтова. Желание понять, что же в этих полотнах находят другие, было, однако же, очень настойчивым. Подобная настойчивость вообще была в моем характере. Я не была любознательной в широком смысле: никак нельзя сказать, что я интересовалась многим. Но непонимание как таковое я просто плохо переносила.
Я спросила Алика, что же я должна почувствовать, созерцая девочку с персиками — девочка вовсе не кажется мне хорошенькой, но ведь зачем-то написал ее Серов именно вот так, за столом, с растрепанными черными прядками? «Понимаешь, — сказал мой друг, — ты должна просто захотеть сесть рядом с ней за этот стол, ощутить эту накрахмаленную скатерть, взять нож и разрезать персик».
… Алик подарил мне умение понимать пейзаж. Казалось бы, что нового можно найти в картине Левитана «Осенний день в Сокольниках»? Эта работа висела тогда в каком-то маленьком зале Третьяковки. Алик поставил меня под углом к картине и сказал примерно следующее: «Смотри в глубь аллеи. Входи. Иди дальше. Женская фигура будет удаляться — иди вслед за ней».”
(очень мне близко нетерпеливо-раздраженное отношение к собственному непониманию)

“В. И. Борковский, у которого я все-таки позже работала и, более того, сохранила о нем самые добрые воспоминания, был антисемитом. О своей первой встрече с Борковским любила рассказывать Надежда Петровна. Ко времени, к которому относится мой рассказ, она разошлась с мужем, крупным ученым-антропологом Г. Ф. Дебецем. Это обстоятельство побудило ее покинуть библиотеку Института этнографии. Когда она пришла представиться Борковскому, тот посмотрел ее анкету и, просияв, воскликнул: «Как приятно познакомиться с истинно русским человеком!» Надежда Петровна едва не расхохоталась ему в лицо. Дело в том, что отец ее был священником, в терминах анкеты — «служителем культа». Для его дочерей это означало ни более ни менее, как «лишенство», т. е. определенное поражение в правах. В частности, они не могли поступать в высшие учебные заведения непосредственно после завершения среднего образования. И вдруг — на шестом десятке лет жизни — кто-то счел это происхождение преимуществом.”

“Работа моя в библиотеке по напряженности напоминала конвейер. Каждое утро на мой стол попадала стопка новых иностранных книг и журналов. Из них я должна была отобрать все, что касалось лингвистики. Далее отобранные книги, статьи, рецензии и прочее следовало распределить по рубрикам. Если из заглавия неясно было, о чем идет речь, то я должна была написать краткую аннотацию.
Здесь и обнаружилось, что диплом филфака образца 1955 года не дал мне профессиональной лингвистической подготовки.
Начать с того, что я имела весьма смутные представления о том, из каких разделов вообще состоит лингвистика. Ведь одно дело — понимать, что есть сравнительно-историческое языкознание, и совсем другое — сообразить, куда конкретно отнести поток статей об особенностях кумранских свитков.
Я ничего не знала и об источниках, с которыми мне приходилось иметь дело, поскольку нам не читали источниковедения (замечу, что будущим лингвистам его и сейчас не читают). Поэтому для меня все специальные журналы долго были как бы на одно лицо. И, разумеется, я была в полной растерянности, когда нужно было уточнить имя, дату или термин: я не знала, куда в каждом отдельном случае следует смотреть. …
Два года в библиотеке, по существу, и были настоящим приобщением к профессии лингвиста.”

@темы: чужими словами, люди, книги

13:34 

Ревекка Фрумкина, "О нас - наискосок"

sugar and spice and everything nice
"Мама была врач, и, как я убедилась, когда повзрослела, врач одаренный. Но она любила именно строить. Еще до войны она построила в Москве образцовый роддом, образцовую районную эпидемиологическую станцию, оборудовала лучшую по тем временам диагностическую лабораторию. Она же полностью обустроила известную поликлинику имени Дзержинского, которая долго называлась поликлиникой Наркомтяжпрома. Там недавно стояла — а может быть, еще и сейчас стоит — знаменитая мебель по эскизам Баухауза, заказанная мамой по личному решению Орджоникидзе в Германии в середине 30-х годов.
После войны она оборудовала один из лучших корпусов Боткинской больницы, еще какую-то районную эпидемиологическую станцию, а потом и огромный комплекс центральной городской. И все ей было мало. Так она доработала до восьмидесяти лет. Строители и тогдашнее руководство города отметили ее юбилей — а через пять недель она сгорела от острого лейкоза. Когда ее хоронили, то к изголовью гроба подошел кто-то из прорабов, поклонился в пояс и сказал: «Мы достроим тебе четвертый корпус, Нина Борисовна»."

"Году в 1913-м отец на некоторое время приехал из Варшавы в Москву и отправился в трактир пообедать. Судя по фотографии, он был тогда худощавым молодым человеком. Посмотрев меню, отец заказал привычное для себя блюдо «шницель по-венски». Половой, принимавший заказ, выслушал, а потом наклонился к отцу и очень тихо сказал «Барин, вам не съесть. Закажите полпорции»."

"... в работе мама не оглядывалась ни на кого, а в остальной жизни — все должно было быть «как у людей». Кого зачислить в «люди» — это был главный и неразрешимый вопрос. Мама не была так простодушна, чтобы «назначить» образцами кого-либо из светил, ее окружавших. Миф состоял в том, что такие правильные люди существовали. Они все успевали — и работать, и пироги печь, и дом держать.
Вообще-то в этом смысле мама как раз и была таким «правильным» человеком. Как жаль, что никому не было дано ее в этом убедить."

"Нашей соседкой по лестничной площадке была Матрена Захаровна — вдова, заходившая иногда к папе за советом. Она растила одна дочь Лиду, замечательной красоты девочку немного старше меня, тоже учившуюся музыке. Однажды в июне — это было под выходной, 14-го, — она зашла к нам и сказала отцу, что собирается с Лидой погостить к родственникам в Белоруссию, в Оршу. Папа разгладил свернутую вчетверо вчерашнюю «Правду» и показал Матрене Захаровне в правом углу первой страницы небольшую заметку. Заметка называлась «Опровержение ТАСС». Там было сказано, что все сообщения о том, что на наших западных границах наблюдается сосредоточение немецких войск, — ложь и провокация.
Я в этот момент стояла за папиной спиной, прислонившись к высокой (для меня тогдашней) спинке стула, на котором сидел папа, и потому на всю жизнь запомнила эту газетную страницу и папины слова: «Не езжайте, Матрена Захаровна. Это война».
Матрена Захаровна все-таки уехала и оказалась в оккупации. Я помню ее уже после войны седой и совершенно сломленной. Лида почти два года просидела в подполе, заваленная сеном. Проверяя, нет ли там кого, немецкий солдат проколол ей вилами руку. Рука зажила, но на музыкальную карьеру теперь уже не было надежды.
Тем не менее даже отец не думал, что все случится так быстро, потому что 21 июня мы наконец переехали на дачу."

(в эвакуации в Дзержинске) "Связи с Москвой уже не было. Сводкам Информбюро перестали верить. Где был фронт, никто не знал. Надо было спасаться, ехать дальше на восток. В общей панике тогдашний нарком химической промышленности принял замечательное и вполне советское решение. Он уволил всех сотрудников, оставив только свой непосредственный аппарат. (Об этом я знаю из рассказов родителей, но думаю, что так примерно дело и было.)"

"Мы же опять уехали по воде, и притом последним пароходом. Сели мы на него благодаря маме, которая в ситуации крайностей была способна на отчаянные поступки. С ее слов я знаю следующее. Узнав в порту, что есть еще один пароход, который увозит эвакуированных, мама нашла капитана и спросила его, кто судовой врач. Судового врача не было. Мама сказала, что или она поедет в этом качестве, или капитан пойдет под трибунал. Рисковал ли капитан трибуналом в действительности, я не знаю, но кончилось тем, что он отдал маме свою каюту. Где спала мама, и спала ли она вообще те десять дней, пока мы плыли по Волге и Каме, я не помню, но я спала на узком капитанском дерматиновом диване с вылезающими пружинами и без белья.
Безотносительно к судьбе нашей семьи, капитан поступил скорее осмотрительно: через некоторое время к пароходу прицепили еще и огромную баржу. Кругом были люди, которые ехали на восток уже месяцами. Оперировать мама не умела, но, сделав объявление по пароходному радио, она нашла старика хирурга. Благодаря тому же радио какие-то заразные болезни не перекинулись с баржи на пароход. Сейчас я думаю, что при всем ужасе происходящего мама, видимо, была в своей стихии — как-никак, у нее за спиной был опыт эпидемий и санитарных поездов 20-х годов. «У нас» в пути никто не умер, чем я очень гордилась."

@темы: чужими словами, люди, книги, история

09:43 

Разговоры с японцами о России

sugar and spice and everything nice
- Далеко было лететь?
- А в России сейчас холодно, да?

Это абсолютные фавориты. Не знаю, с каким количеством народа я успела согласиться, что да, девять с половиной часов это очень далеко (про час-полтора трансферного перелета я милосердно умолчала), и что было б ближе - я бы прилетала чаще; и что да, холодно, а у вас тут совсем тепло, а один день в Киото вообще было лето... (немножко наврала, в России в те дни было холоднее, но не настолько сильно холоднее).

- В России все люди живут в многоквартирных домах, частных нет?
- В Японии йена, в Европе евро, а в России что? (в России рубуру, я подсмотрела в словарике, как правильно исковеркать слово)
- А правда, что в России много едят майонеза, и есть разные виды майонеза с разными вкусами? :nope:

Сотрудница киотского музея истории сказала: "Да, Эрмитаж... хочу как-нибудь туда съездить".
А немолодой мужик из большой компании, с которой я разговорилась в осакском ресторанчике, доверительным тоном сказал мне, когда я уже уходила, что его жена и младшая дочка лет десять назад ездили в Россию с подругой жены, которая очень любит балет ("Да, понравилось").

@темы: смешная штука жизнь, путешествия, люди, Япония

22:21 

Терри и Библиотекарь

sugar and spice and everything nice

Неискоренимая привычка размышлять вслух

главная