• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:04 

sugar and spice and everything nice


Видеопрезентация "Нобунаги". Мне пока все нравится) Концепция Тоетоми и Акэти в духе "двое из ларца", Чапи с нагинатой, входная ария Нобунаги. Ревюшный костюм, с которого презентация начинается, правда, не нравится - но я надеюсь, в ревю она это быстро снимет)))

@темы: видео, любимая труппа, цветочек лиловый

14:22 

Еще о русской гимназии 1911 года

sugar and spice and everything nice
"Сегодня принес я своим словесницам их домашнюю работу. Часть писала об «интеллигенции 90-х гг. по произведениям Вересаева»... Потом перешел к сочинениям о Вересаеве, из которых самым слабым, вопреки ожиданию, оказалась работа И-и. Эта девушка, в общем весьма неглупая, оказалась совершенно невежественной в области истории русской общественной мысли и в сфере политико-экономических учений. Поэтому, взявшись писать о марксизме, она написала о нем всякие нелепости, т<ак> к<ак> писала только на основании повестей Вересаева, не прочитав даже никаких статей об эпохе 90-х гг. и о марксизме. Пришлось по поводу разных мест ее сочинения много говорить о марксизме и русской интеллигенции 80-х и 90-х гг. ... В общем же, по поводу ее работы, приходится опять вспомнить прежние бурные годы, когда такая развитая девушка едва ли бы обнаружила в области общественных вопросов подобное невежество."

@темы: история, книги, чужими словами

23:29 

Сегодня

sugar and spice and everything nice
20:55 

sugar and spice and everything nice
Потихоньку читаю "Повседневная жизнь старой русской гимназии" - по сути, педагогический дневник учителя словесности Николая Шубкина, преподававшего в женской гимназии в Барнауле в 1911-1914 годах.

Пока завораживают "их нравы":

"8 января
Вот прошли и праздники. В первый день я не думал спрашивать учениц, но сам накануне усиленно подготовлялся, чтобы занять их рассказом нового. Однако оказалось, что труды мои пропали даром. Ученицы не только не могли отвечать, но не могли и слушать, так как явились в класс только в самом ничтожном количестве. Да, не скоро раскачивается русский человек, особенно после праздника."

"Сегодня на уроке словесности в VIII классе, когда я вызвал одну ученицу, другие стали говорить, чтобы я не ставил им балла за ответы, по крайней мере для первого дня; так как баллы отбивают у них охоту заниматься. Я возражал, что раз с нас требуют четвертных баллов, то должны же мы иметь для вывода их какие-нибудь данные; не выставляя же баллы за отдельные предметы, невозможно запомнить, кто какие знания обнаружил в эту четверть. Постоянная же оппонентка моя И-и пошла еще дальше и говорила, что когда обязывают прочесть известное произведение, то его не хочется читать. Я же говорил, что раз мы проходим известный курс, то почему же учитель не может заранее предвидеть, для пользы самих же учениц, какие произведения будет разбирать, чтобы ученицы могли заблаговременно прочесть их."

" Взявши при начале урока книжку для записи отсутствующих, я увидал в одной фамилии грубую ошибку. Мельком взглянув на подпись двух дежурных, я спросил: «Кто это из вас «М-ва» через «а» написал?» Вопрос был задан между прочим, и никакого особенно серьезною значения я ему не придавал. Как вдруг ученица Б-ва, бывшая в тот день дежурной (вместе с другой ученицей) и отличавшаяся вообще своей безграмотностью, принимает это за какое-то оскорбление по своему адресу и спокойно, но иронически отчеканивает мне, что мой поступок «некрасив» и что я поступаю «непедагогично». Я был так ошеломлен этой выходкой, что не нашелся что либо дельное возразить ей, хотя чувствовал себя вполне правым; а Б-ва еще несколько раз повторила свои выражения. ... Всего же больнее было оскорбление, нанесенное мне в начале урока Б-вой. Это была пощечина, и притом пощечина, как мне кажется, незаслуженная. "

"Сегодня день «забастовок». По приходе в V класс я услышал голоса, толкующие об общем отказе. Когда стал записывать в журнал, бойкие девочки А. и Б. стали обращать мое внимание на доску, где было, очевидно, написано об отказе. Но я как будто не слыхал и стал записывать отказы отдельных учениц, подошедших к столу. Тогда зашумели и остальные, говоря, что отказываются все. Я немного разгорячился и отослал всех на место, сказав, что это «безобразие», так как урок особенного ничего не представлял (было задано наизусть стихотворение Кольцова «Лес»). Была вызвана одна ученица, которая и ответила урок, причем в затруднительных случаях многие ей подсказывали. Я отметил эти факты, говорящие о том, что ученицы на самом деле знают урок. А в конце урока, когда уже вполне успокоился, еще раз вернулся к попытке отказа, объяснил, что такое злоупотребление нравом отказа вредит тем из их подруг, которые имеют действительно уважительные причины для отказа, и пригрозил, что в случае другого подобного отказа я не буду принимать отказов и от отдельных учениц.
В перемену стали меня осаждать восьмиклассницы, заявляя, что урок по педагогике показался им слишком трудным и они не могут его отвечать (в предыдущий раз я им рассказывал об ощущениях, что и было задано). Я возражал, что надо было повнимательнее записывать, что я говорил, и посерьезнее разобраться в этом. Когда пришел в класс, на столе лежала бумажка с надписью: «Милый Н. Ф.! Не сердитесь на нас за наш отказ». Об отказе же речи не подымалось. Я стал спрашивать, и обе спрошенные ученицы ответили удовлетворительно, причем одна, оказывается, даже проштудировала этот отдел по Челпанову, что я и поставил другим в пример.
Расстались, в общем, вполне мирно. Причиной для отказа и в том, и в другом случае была некоторая трудность урока (в V классе несколько затруднял язык стихотворения, а в VIII классе новизна самого предмета — психологии), но трудность вполне преодолимая, что и обнаружилось на деле. Поэтому я и счел необходимым не давать хода таким отказам. И в том и в другом классе ученицы, видимо, сами осознали неосновательность общего отказа. Но всего лучше то, что дело окончилось мирно."

" А на последнем уроке (педагогике) ученицы начали заранее отказываться в количестве чуть не половины класса, хотя я без предварительного рассказа не задаю им ни одного урока и вчера я рассказывал им целый час. Это возмутило меня; я стал говорить, что, очевидно, рассказывать для них совершенно бесполезно, что они совсем не желают работать; а в заключение объявил, что раз они злоупотребляют отказами, то больше отказов я не принимаю."

... а вот совсем другая история:
"Недавно случайно узнали, например, в каком положении находится одна из наших учениц (шестиклассница А-ва). Она дочь бедного крестьянина, который не в силах ее содержать. И вот девушка за квартиру и хлеб поступила в кухарки в семью одного столяра. По утрам она встает в половине шестого, доит коров, стряпает хлебы, угощает ребят и потом идет в гимназию; а после уроков опять хозяйничает, не брезгая никакой черной работой и не получая за это даже жалованья. Приходится удивляться, как при таких условиях она смогла еще порядочно учиться."

@темы: история, книги, чужими словами

20:26 

Ух ты

sugar and spice and everything nice


И еще до кучи Нобунага с супругой. :)


запись создана: 15.02.2016 в 10:47

@темы: цветочек лиловый, любимая труппа, цветочек лиловый: фотографии

15:57 

sugar and spice and everything nice
Микола Зеров
Класики

Ви вже давно ступили за поріг
Життя земного, лірники-півбоги,
І голос ваш — рапсодії й еклоги
Дзвенить у тьмі Аїдових доріг.

І чорний сум, безмовний жаль наліг
На берег наш, на скитські перелоги…
Невже ж повік не буде вам спромоги
Навідатись на наш північний сніг?

І ваше слово, смак, калагатія
Для нас лиш порив, недосяжна мрія
Та гострої розлуки гострий біль.

І лиш одна ще тішить дух поета,
Одна відроджує ваш строгий стиль —
Ясна, дзвінка закінченість сонета.

15.12.1921

И русский перевод:

Уже давно ступили за порог
Земного бытия, поэты-полубоги.
И голос ваш, размеренный и строгий,
Звенит во тьме Аидовых дорог.

И чёрный мрак всем грузом скорби лёг
На скифский брег, на наши перелоги.
Ужель вовек нам не найти дороги
К сокровищам рапсодий и эклог?

И ваше слово, вкус, калагатии,
От нас, заброшенных в снега глухие,
Бегут, как сон, как солнечная пыль.

И лишь одна врачует скорбь поэта,
Одна ваш строгий возрождает стиль —
Певучая законченность сонета.

(перевод Б. Лившица)

@темы: поэтическое настроение

19:50 

sugar and spice and everything nice
А вот и видеонарезка первого дня "Кеншина". Ну как видеонарезка, четыре с половиной минуты шоу, а дальше финал и речи :) Но все ж таки.


@темы: цветочек лиловый, дети юки-онны, видео, аниме

20:53 

sugar and spice and everything nice
Посмотрела "Ян Карский и властители человечества" (в нашем прокате "Ян Карский - праведник мира", но это, конечно, не то).

Потрясающий фильм. Нет, не так - потрясающий человек, и фильм, который смог это показать.

Я не знаю, на самом деле, как про это писать, поэтому моменты.

Карский, лет в восемьдесят: "У меня очень хорошая память, почти фотографическая... я до сих пор помню наизусть где-то треть "Пана Тадеуша".

Проводник, водивший его по гетто, чтобы он потом рассказал союзникам, что делают с евреями, твердил: "Смотрите! Запоминайте!". Карский умер в 2000 году, и видно, что помнил до последнего дня (удивительная осанка, манера держаться - и удивительная чуткость. В самом начале - кадры из съемок Клода Ланцманна для фильма "Шоа", где Карский у себя дома начинает рассказывать про Холокост - и не выдерживает, выходит из кадра. Он не говорил об этом много лет, Ланцманн его уговорил сняться, ссылаясь на его долг перед историей. Он преподавал в университете много лет, и его студенты не знали о его прошлом - но чувствовали, что особенный человек).

Тот его путь на Запад, с докладом о гибели евреев, был не первым, он и до того курьерские миссии выполнял. А тут его "сдали", и у границы его взяло гестапо. Он рассказывал: "Боялся, что не выдержу, а я же всех знал..." Могу себе представить: целое подпольное государство (книга, которую он написал в Америке еще во время войны, называется "История тайного государства") и курьеры, которые поддерживают его связь с правительством в изгнании - конечно, он всех знал. Он пытался покончить с собой, не вышло. Его освободили подпольщики, у которых был приказ - сделать все, чтобы организовать его побег, а не получится - убить. Не найдя организаторов побега, немцы расстреляли тридцать два человека заложников.

В Англии ему сказали - нет, ну это ужасно, но мы же не можем предпринимать особые меры для спасения евреев! Другие народы тоже страдают! Что скажут французы, голландцы? Не боитесь ли вы, что ваш народ вас не поймет? Что скажет Сталин - Россия так страдает, а мы будем предпринимать меры для спасения евреев! ... до сих пор, до сих пор почти любой разговор об убийстве евреев встречает это "но другие народы тоже страдают", но я не знала, что началось уже тогда.

По пути в Америку Карский рассказывает польскому консулу в Канаде Бжезинскому - и этот разговор слышит маленький сын консула Збигнев - "В городах восточной Польши не осталось евреев". "Как это - не осталось?" говорит консул. "Что вы имеете в виду?"

"Я вам не верю", говорит Карскому друг и советник Рузвельта, судья Франкфуртер. Польский посол, присутствующий на их встрече, вскидывается: "Как вы можете говорить, что он врет?" "Я не говорю, что он врет," отвечает Франкфуртер. "Я говорю, что я ему не верю".

О встрече с Рузвельтом Карский рассказывает так, что видно - она стоит у него перед глазами. "Настоящий властелин мира," говорит он. Повторяет жесты, наклон головы. "В Польше убивают евреев," сказал Карский Рузвельту. "Не беспокойтесь," ответил ему Рузвельт. "Дело свободы непременно победит. Когда мы победим, все виновные будут наказаны. Мы поддержим ваш народ, вы всегда можете рассчитывать на нашу поддержку. А вот кстати, Польша же сельскохозяйственная страна - это ваших лошадей немцы используют в России?"

... фильм совмещает анимацию и документальные съемки, и после того, как Карский пересказывает эти слова Рузвельта, на экране рисунок - лошади в упряжке, неподалеку колючая проволока.

Карский до конца жизни считал, что он потерпел поражение. Не справился с порученной ему миссией.

изображение

@темы: Польша, история, история евреев, кино-таки будет, люди, праведники мира

20:13 

sugar and spice and everything nice
А вот и фото с такаразучного "Кеншина" пошли.


@темы: аниме, цветочек лиловый

14:19 

sugar and spice and everything nice
В воскресенье закончился чемпионат Европы по фигурному катанию. Очень интересный был чемпионат, хотя те выступления, что больше всего зацепили и запомнились, вовсе необязательно были у медалистов. Хочу сюда вывесить самое-самое для меня.

Мужчины, 4 место - Флоран Амодио (Франция)

Флоран уходит из спорта, это его последний чемпионат. И на прощание он выдал все, что мог: я редко такую эмоциональную волну от выступления спортсмена получаю.



Женщины, 14 место - Джада Руссо (Италия)

Джада иногда лажает с прыжками тут, но это неважно - важен тут танец и история, прожитая на льду.



Танцы, 1 место - Габриэлла Пападакис/Гийом Сизерон (Франция)

А вот тут и форма, и содержание, все на месте, и вообще...


@темы: фигурное катание, видео

20:39 

Географический флэшмоб

sugar and spice and everything nice
Самая северная точка, в которой я побывала - это Сортавала (61°42′00″ с. ш.)
Самая южная - Эйлат (29°33′00″ с. ш.)
Самая западная - Манчестер (2°14′00″ з. д.)
Самая восточная - Мацудо, префектура Чиба (139°54′11″ в. д.)

@темы: лемминги маршируют, путешествия

16:26 

sugar and spice and everything nice
Zofia

Выйдя из товарного вагона
в азиатской дальней стороне,
полька моисеева закона
написала «Zofia» на стене.

Я увидел синагоги Львова,
долгополых сюртуков квартал...
Азия в дожде была лилова,
дождик «Zofia, Zofia» лопотал.

Площадь вся под тучами лежала,
улыбалась, плакала во сне,
хлеб жевала, вшей в арык бросала
и читала «Zofia» на стене.

Николай Ушаков,
1943, Ташкент

@темы: поэтическое настроение

21:34 

Погоды стоят странные, но не без приятности

sugar and spice and everything nice
Помню, был разговор о том, что такое финские сани. Так это вот что:

изображение

@темы: фотографии

23:16 

sugar and spice and everything nice
Заходил к нам сегодня знакомый, большой кошатник. Конечно, пошел знакомиться с Юки, очень напористо, но очень аккуратно. На морде и всей личности Юки было написано совершенно бесценное выражение - "Надо бы возмутиться таким нахальством, но гладят же как-то все недосуг...".

Тем временем на Новый год мне досталось аж два альбома на магнитной пленке, как я хотела для открыток - и сегодня я наконец один из них освоила. Как раз хватило места для всех моих открыток японской тематики, и немножко впрок осталось. ... теперь надо бы решить, какой тематике уделить второй альбом. Что из своей коллекции я больше всего хочу упорядочить? Что туда влезет целиком? Не-японской Азии, наверное, маловато будет - даже если с Америкой; может, Англию? Надо посчитать все заранее...

@темы: мяу, открытки, смешная штука жизнь

22:52 

sugar and spice and everything nice
Я очень мелочная личность)

Объявили основные роли на "Нобунагу" труппы Луна, а меня больше всего продолжает волновать вопрос усов. Ну они же обойдутся без усов для Нобунаги, правда? Масао совсем не идут усы! Они не могут быть так жестоки, чтобы выпускать ее на последнее шоу с усами! Даже "лысый" парик и то лучше.

А так у нас, значит, имеются Нобунага, Но-химэ, Акэти Мицухидэ и Тоетоми Хидэеси, плюс какой-то итальянский рыцарь. Рыцаря играет Тамакичи (ах, зря! Из всей этой милой компании Тамакичи больше всего идут японские костюмы!), значит, он будет играть какую-то важную роль. Он будет соблазнять Но-химэ? Он будет соблазнять Нобунагу? Он убьет Нобунагу? Он спасет Нобунагу и удалится с ним в рассвет? Он научит Нобунагу секретному боевому танцу? (ну это же рок-мюзикл)

... поживем - увидим. И посмотрим, какие роли для мусумэяку (хочу что-нибудь приличное в синко для Токи-тян. О-Ити? Но ей не особо должна пойти О-Ити...)

@темы: любимая труппа, цветочек лиловый

15:47 

sugar and spice and everything nice
Как россиянка влюбилась в украинский язык - очень любопытная статья. И про то, как вообще человек влюбляется в чужие языки и культуры, и про то, как у нас с изучением украинского.

"... мальчик, сейчас ему лет 15-16 ... сказал, что заинтересовался украинским языком с четырех лет. Он ездил в Украину и видел там упаковки, на которых написано "Пластівці" или "Сік", и ему нравилось, что это написано на другом языке, но похожем на его родной русский" - чем-то близкая мне мотивация. Похожий-но-другой - это завораживает.

@темы: люди, ссылки, языки

22:23 

И еще из Фрумкиной

sugar and spice and everything nice
Про политическую обстановку - от диссидентских дел до научных интриг - выбирать цитаты, конечно, сложно. И я кое-что про это читала, но все равно - фантастическая, фантастическая атмосфера... пусть она никогда не вернется.


"Мои теперешние ученики и младшие собеседники тогда как раз родились. Они встретили перестройку малыми детьми или в крайнем случае — подростками. Им трудно представить, что человек, изгнанный из института типа нашего, в особенности если он был еврей или за ним числилось нечто «политическое», практически не имел шансов вернуться к науке. При том, что количество рабочих мест для людей с филологическим образованием и так было очень мало, везде требовали еще и «чистую анкету». Спрос на уроки английского был невелик. Никаких негосударственных организаций не было и в помине. В большинстве случаев гуманитарию вообще невозможно было заработать на жизнь, не выйдя из прежней среды."

"Гром мог грянуть откуда угодно. Например, рядовой сотрудник подавал заявление на выезд. Тут же «за отсутствие бдительности» увольняли его начальника. Новый начальник на всякий случай разгонял всю прежнюю команду. На моих глазах так распадались лаборатории и отделы. Когда отдельные казусы сложились в типичную схему, стало считаться непорядочным, если люди «подавали», предварительно не увольняясь «по собственному желанию».
Главной издержкой подобных обстоятельств была эрозия человеческих отношений. Характерный для нашего общества дух нетерпимости в сочетании с неуважением к самоценной личности Другого сильно этому способствовал. Жизнь ведь сложнее не только описанной схемы, но и любой схемы вообще. То, что для одних было достаточной причиной не увольняться заранее, для других оборачивалось пренебрежением к их судьбе и праву на автономный выбор.
Иксов оказался на улице, потому что Игреков решил эмигрировать. Так Иксов впервые на своей шкуре почувствовал, что его судьбой реально может распорядиться кто угодно — в том числе Игреков, который был слишком замордован жизнью, чтобы думать о ком-либо, кроме своей семьи. Зеткинда тоже уволили. Но Иксов все же устроился в соседний институт, а Зеткинда, некогда кончившего мехмат с отличием, не брали даже в среднюю школу учителем. Теперь они не здоровались. А ведь когда-то считали себя людьми одной судьбы."

"Я ненавижу усиленно тиражируемый миф о том, что социализм сделал наших людей вялыми и не способными на инициативу, ибо они якобы привыкли надеяться на государство. Это не надежда, а полная зависимость, напоминающая состояние рядовых солдат посреди театра военных действий: прикажут — будет атака; прикажут — отступление. Можно ли сказать, что солдат надеется на генералов?
Эта зависимость пока лишь возрастает. Захотят закрыть Академию наук — закроют, захотят не выпускать за границу брюнетов — не выпустят; захотят, чтобы любая дрянная бумажка заверялась нотариусом, а не домоуправлением, — будем записываться к нотариусам за неделю и стоять часами в любую погоду во дворе конторы." ... это из письма апреля 1991 года.

22:49 

sugar and spice and everything nice
А вот это еще из Фрумкиной - про то, как она тяжело заболела, и как именно ее лечили.

читать дальше

@темы: чужими словами, люди

21:14 

Фрумкина про "много работать"

sugar and spice and everything nice
"Я привыкла еще со школы, что много работать — это нормальное состояние. Однако как в школе, так и в университете объем работы был в основном задан извне. Вопрос о том, сколько же надо, сколько должно работать, возник, когда я стала сотрудником Института языкознания Академии наук. Наш шеф и учитель А. А. Реформатский предоставлял нам полную свободу. То, что своей работе можно было отдавать весь день, а не только вечер, как это приходилось делать многим в предшествующие годы, все мы воспринимали как подарок судьбы.
Бывали, однако, периоды, когда мне не очень ясно было, как двигаться дальше. Иногда просто хотелось взять с утра лыжи и закатиться куда-нибудь в лес. Да и вообще мне хотелось много разного: бродить по городу, когда цветут липы, праздновать масленицу, научиться печь пироги, читать романы по-английски и книги о постимпрессионизме по-французски. Всему этому я время от времени предавалась. Само собой, у меня была семья и соответствующие обязанности. Однако, если я по нескольку дней подряд не работала, то возникало какое-то странное ощущение провалов во времени и неясная досада.
Откуда-то явилось решение: садиться ежедневно за письменный стол в десять утра и сидеть до двух, вне зависимости от того, «получается» или нет. Если совершенно ничего не удавалось, я читала научную классику. В два часа я вставала из-за стола «с сознанием исполненного долга». Разумеется, я забывала о времени, если работа шла. К сожалению, хорошим здоровьем я не отличалась и если писала, то четыре машинописные страницы были пределом моих физических возможностей. Так прошло несколько лет, в течение которых я защитила кандидатскую диссертацию, написала книгу и несколько больших статей. Оказалось, что четыре-пять часов каждое утро без выходных — это не так уж и мало.
Весной 1964 года в Москву из Стокгольма приехал мой знакомый Ларс Эрнстер, биохимик с мировым именем. Ему тогда было сорок четыре года. В одну из наших встреч он поинтересовался моей зарплатой и был поражен ее мизерностью. Я же спросила его, что он любит читать, и, в свою очередь, была поражена ответом. «Знаете, — сказал он, — после четырнадцати часов за микроскопом…» Оказалось, что это его норма и что даже в воскресенье он часто заезжает в свою лабораторию. А сколько я работаю? Услышав, что часа четыре-пять, но тоже без выходных, он ответил мне репликой, которую я запомнила буквально: «Да вы даже своей грошовой зарплаты не заслуживаете!» Зарплата, конечно, была ни при чем. Просто моему собеседнику сама ситуация показалась абсурдной: если молодая женщина работает так мало, то ее место вовсе не в науке. В таком случае, зачем же себя мучить?
Но я отнюдь не мучила себя. Напротив того, я испытывала от своих занятий совершенно непосредственное удовольствие!
Следующая наша встреча произошла через 26 лет в его доме в Стокгольме. Я сказала: «Ну, теперь я тоже… правда, не четырнадцать, но иногда десять». А он ответил: «Ты извини, я должен после ужина хотя бы часов до трех (ночи — Р. Ф.) поработать». Мой друг был экспериментатором. Поэтому для него так же необходимо и естественно было работать 14 часов, как для меня в свое время — пять. Эксперимент не может идти быстрее, чем это позволяет природа вещей. Так что когда и я стала экспериментатором, то оказалось, что сколько ни работай — все мало. Те же, кто не связан с экспериментальными процедурами, обычно работают меньше — если, разумеется, учитывать лишь время, проведенное за письменным столом."

@темы: книги, люди, чужими словами

16:55 

Еще немного Фрумкиной

sugar and spice and everything nice
"Впервые почувствовать, что значит быть евреем, мне пришлось во дворе. Мой друг Данька (о нем я скажу ниже) носил литовскую фамилию. Но в глазах уральских мальчишек он обладал классической еврейской внешностью: очень смуглый, черноглазый, кудрявый. Может быть, еще важнее было то, что в 1942 году он еще донашивал свою «заграничную» курточку. Так или иначе, его не просто обозвали «жиденком», но всадили ему под лопатку финку. К счастью, он был в довольно толстом зимнем пальто, так что рана оказалась скорее порезом. Следующей известной мне жертвой был мой одноклассник Юзефович — тихий полноватый мальчик, который тоже «получил финку». Я рассказала маме, мама была в ужасе, но что она могла сделать? Ведь мы с ней почти не виделись."

(Москва, учеба в «привилегированной» 175 школе) “В том же зале произошло мое «открытие музыки». Случилось это благодаря моей подруге Нуннэ Хачатурян.
Начиная с восьмого класса, Нуннэ училась в одном классе со мной и одновременно — в Центральной музыкальной школе. Она часто бывала у нас дома и любила играть на нашем фортепиано. До какого-то момента для меня это были не самые важные моменты в нашем общении. Однажды, перед началом какого-то ответственного вечера, я была занята в зале не помню уж, чем именно, а Нуннэ сидела на сцене за роялем и «разыгрывалась». Вдруг раздались какие-то совершенно невероятные, божественные аккорды. У меня, что называется, отверзлись уши. Я бросилась на сцену с криком: «Что это? Что это такое?» Нуннэ безмятежно ответила, что это Первый концерт Чайковского.
Эта история доставила особую радость моему отцу. Он все ждал и верил, что серьезная музыка мне откроется когда-нибудь. С тех пор как меня впервые посадили за инструмент, прошло десять лет. Папа был терпеливым человеком.”

“Математика, точнее — геометрия, мне тоже давалась не очень легко. Как правило, однако, я сидела над задачей, пока задача не решалась. Это было вызвано не азартом, а чувством дискомфорта от непонимания. В нашем классе была принята одна любопытная процедура. Ни о чем подобном я не слышала от других школьников. До начала урока выяснялось, много ли народу не сумело справиться с заданием. Если не решили всего два-три человека, надо было попытаться успеть объяснить задачу у доски. Эта роль обычно доставалась мне — не потому, что я была сильна в математике и в физике, а потому, что если я решала задачу, то умела объяснить. Но когда с нерешенными задачами приходила большая часть класса, можно было встать и сказать: «Юлий Осипович, мы сегодня не решили». Это делала я, как сильная ученица, или Таня Э., как староста класса и безусловно «первая» ученица.
В этом случае опрос отменялся. Учителем математики был Юлий Осипович Гурвиц, многолетний декан физмата в одном из московских педвузов. Он вставал в проходе между рядами и, выпрастывая безупречные крахмальные манжеты из рукавов пиджака, начинал объяснять буквально «на пальцах».
Когда я уже в университете рассказывала, что в нашем классе было «не принято» списывать и подсказывать, не говоря уже о шпаргалках, мне, как правило, не верили. Это, однако, было именно так — просто ни в том, ни в другом не было резона.”

“Сегодняшний читатель едва ли может представить себе филологическую среду тех лет. Рядовой филолог — это преподаватель университета или педвуза. Вначале он пережил серию проработочных кампаний конца 40-х годов, требовавших признать Марра пророком и постоянно поливать грязью замечательных ученых, работы которых в действительности и составляли тогдашнюю — а во многом и сегодняшнюю — лингвистику и филологию.
Затем, после выхода в 1950 году работ Сталина по языкознанию, следовало публично отречься от одного кумира и с особым усердием начать поклоняться другому. Н.С. Поспелов, известный русист, к которому мы в июне 1950-го явились сдавать зачет, встретил нас с газетой «Правда» в руке и сказал, вздыхая: «Идите-ка вы все домой, голубушки. Я не знаю, о чем вас теперь спрашивать».”

“Своим открытием живописи я обязана Алику Д. Алик учился в университете и был курсом моложе. Жил он тоже на улице Горького, в доме напротив, поэтому мы часто виделись. Своей комнаты ни у кого из нас не было, и мы бродили по городу, чтобы поболтать. Алик собирал альбомы и репродукции, и у него уже тогда был развитой художественный вкус. Я же, будучи воспитана на «передвижниках», не умела смотреть. При этом я остро чувствовала, что ко всему этому зачарованному миру нужен какой-то ключик, которым я не обладаю. Алику я обязана открытием живописи и вообще пластических искусств как мира иноприродного и живущего по своим законам.
Произошло это, как и с моим открытием музыки, рывком, на юбилейной выставке Серова в Третьяковке. Мы стояли перед известным портретом балерины Тмара. Что мне говорил Алик — я не помню. Однако портрет как-то неожиданно задышал, зажил своей жизнью и стал смотреть на нас из рамы. Запомнился мне наш разговор у «Девочки с персиками». У меня тогда были весьма примитивные представления о женской красоте, в которые не укладывалась ни «Девушка, освещенная солнцем», ни растрепка и непоседа Вера Мамонтова. Желание понять, что же в этих полотнах находят другие, было, однако же, очень настойчивым. Подобная настойчивость вообще была в моем характере. Я не была любознательной в широком смысле: никак нельзя сказать, что я интересовалась многим. Но непонимание как таковое я просто плохо переносила.
Я спросила Алика, что же я должна почувствовать, созерцая девочку с персиками — девочка вовсе не кажется мне хорошенькой, но ведь зачем-то написал ее Серов именно вот так, за столом, с растрепанными черными прядками? «Понимаешь, — сказал мой друг, — ты должна просто захотеть сесть рядом с ней за этот стол, ощутить эту накрахмаленную скатерть, взять нож и разрезать персик».
… Алик подарил мне умение понимать пейзаж. Казалось бы, что нового можно найти в картине Левитана «Осенний день в Сокольниках»? Эта работа висела тогда в каком-то маленьком зале Третьяковки. Алик поставил меня под углом к картине и сказал примерно следующее: «Смотри в глубь аллеи. Входи. Иди дальше. Женская фигура будет удаляться — иди вслед за ней».”
(очень мне близко нетерпеливо-раздраженное отношение к собственному непониманию)

“В. И. Борковский, у которого я все-таки позже работала и, более того, сохранила о нем самые добрые воспоминания, был антисемитом. О своей первой встрече с Борковским любила рассказывать Надежда Петровна. Ко времени, к которому относится мой рассказ, она разошлась с мужем, крупным ученым-антропологом Г. Ф. Дебецем. Это обстоятельство побудило ее покинуть библиотеку Института этнографии. Когда она пришла представиться Борковскому, тот посмотрел ее анкету и, просияв, воскликнул: «Как приятно познакомиться с истинно русским человеком!» Надежда Петровна едва не расхохоталась ему в лицо. Дело в том, что отец ее был священником, в терминах анкеты — «служителем культа». Для его дочерей это означало ни более ни менее, как «лишенство», т. е. определенное поражение в правах. В частности, они не могли поступать в высшие учебные заведения непосредственно после завершения среднего образования. И вдруг — на шестом десятке лет жизни — кто-то счел это происхождение преимуществом.”

“Работа моя в библиотеке по напряженности напоминала конвейер. Каждое утро на мой стол попадала стопка новых иностранных книг и журналов. Из них я должна была отобрать все, что касалось лингвистики. Далее отобранные книги, статьи, рецензии и прочее следовало распределить по рубрикам. Если из заглавия неясно было, о чем идет речь, то я должна была написать краткую аннотацию.
Здесь и обнаружилось, что диплом филфака образца 1955 года не дал мне профессиональной лингвистической подготовки.
Начать с того, что я имела весьма смутные представления о том, из каких разделов вообще состоит лингвистика. Ведь одно дело — понимать, что есть сравнительно-историческое языкознание, и совсем другое — сообразить, куда конкретно отнести поток статей об особенностях кумранских свитков.
Я ничего не знала и об источниках, с которыми мне приходилось иметь дело, поскольку нам не читали источниковедения (замечу, что будущим лингвистам его и сейчас не читают). Поэтому для меня все специальные журналы долго были как бы на одно лицо. И, разумеется, я была в полной растерянности, когда нужно было уточнить имя, дату или термин: я не знала, куда в каждом отдельном случае следует смотреть. …
Два года в библиотеке, по существу, и были настоящим приобщением к профессии лингвиста.”

@темы: чужими словами, люди, книги

Неискоренимая привычка размышлять вслух

главная